«ЗРИТЕЛЬ ПРИХОДИТ К НАМ ЗА ИСТОРИЕЙ ПРО САМОГО СЕБЯ»

КАЗАНСКИЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ РУССКИЙ БОЛЬШОЙ ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР ИМ.В.И.КАЧАЛОВА ПРАЗДНУЕТ В ЭТОМ ГОДУ 225-ЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ. Далеко не в каждом регионе есть театральные коллективы с такой богатой историей и таким ярким настоящим. О театре, о публике, о профессии, об обществе наш разговор с тем, кто сегодня ведет один из старейших театров России – с народным артистом России и Татарстана, лауреатом Гос.премии РТ им. Г. Тукая, лауреатом Премии Правительства России им. Ф. Волкова, худ.руководителем-директором «качаловского» – Александром Славутским.

123359_130315_slavutskij_a_ya_foto_1– Юбилей вашего театра – прекрасный повод поговорить о театральном искусстве вообще, о его нынешнем состоянии и перспективах. Сейчас в России наблюдается своеобразный театральный ренессанс: публика идет в театр с большой охотой. В этом можно убедиться, посещая ваши спектакли – у вас всегда аншлаг. Итак, развивается ли театр? И как он развивается?

 – Мой учитель Андрей Гончаров на вопрос, куда дальше будет «Зритель приходит к нам за историей про самого себя» развиваться театр, всегда отвечал: только вглубь! Более подробный, более глубокий способ постижения психологии человека, более подробный способ существования – тогда человек будет интересен. Но сейчас какая-то странная вещь происходит: все упрощается, а за новое зачастую принимается дилетантизм. Конечно, в дилетантизме нет ничего плохого. Я сам начинал с любительского театра и считаю, что у дилетанта есть масса хороших качеств: увлеченность, желание творить, жертвенность, любовь и восторг… но без профессии, без точного понимания ремесла ничего получиться не может. Мало просто собраться и назвать себя театром, мало одного желания. Здание не может висеть в воздухе, у него должно быть основание, фундамент. И так во всем. Великие художники-авангардисты – потрясающие рисовальщики. И только на основе этого фундамента профессиональных умений они ищут и находят свой способ самовыражения. В какой-то период жизни мне нравились импрессионисты, но потом это прошло, мне стало не хватать в них метафоричности, поэзии, простоты и глубины одновременно – того, что есть у любимого мной Шагала, у Модильяни или у Шемякина…cachalov

Знание имеет огромное значение. Мне не было шестнадцати лет, когда я приехал поступать на режиссерский факультет к Андрею Александровичу Гончарову в ГИТИС. Шел экзамен, я все порывался выйти прочитать, а он все время вызывал других. Тогда я обиделся, встал и по диагонали через весь зал ушел. А когда много лет спустя я заканчивал у него Высшие режиссерские курсы, он вдруг сказал: «А я ведь помню, как вы ушли!». Я был изумлен, что он помнит тот мой демарш. Я тогда вернулся в Челябинск и поступил в трехгодичную актерскую студию в театре Цвиллинга, получил профессию артиста. Но, считая ее сильно зависимой и не очень мужской, я продолжал хотеть стать режиссером. Отыграв пару ролей в Театре юного зрителя, организовал сначала студенческий театр в мединституте, а потом молодежный театр при горкоме комсомола. Потом поступил в Щукинское училище, закончил его, потом Высшие режиссерские курсы… То есть овладение профессией – вещь серьезная. Надо учиться.cachalov2

Стать режиссером – хорошее желание, но сразу не получится, режиссура – это та область, в которой очень важны жизненный опыт и понимание своей профессии. Без основ здесь не обойтись. А на каком-то отрезке времени ты должен сам становиться для себя школой. Юрий Петрович Любимов говорил: «Какая система? Никакой системы Станиславского нет. Есть метод выдающегося мастера. Его нужно знать, осваивать. Но у каждого свой метод работы». Вот и все. Один режиссер работает так, другой – по-другому… Я вот пока спектакль не услышу в музыке, не увижу глазом пространство, начинать репетиции не могу. А кто-то наоборот. Люди другой школы работают за столом, долго-долго мучаются. Я это не очень люблю, другое дело, когда мы берем прозу и создаем свое драматургическое произведение, материал для работы, и в процессе намечаем спектакль. Так я занимаюсь анализом.

– Скажите, пожалуйста, какими критериями Вы руководствуетесь, отбирая пьесы, тексты для театра?

 – Я не люблю очень модного сейчас слова «тексты». Должна быть пьеса. Либо это должна быть проза, 24 которая меня вдохновит, и в послед- нее время я с большим желанием работаю над прозой. Или беру та- кую пьесу, как, например, «Женитьба Фигаро». Кажется, что мы оставили в ней все, но на самом деле мы сократили, перекомпановали очень много и, сохранив идею, посыл произведения, создали свою реальность. Пьеса написана очень давно, а реальность меняется каждые пять лет. Вот Андрей Александрович Гончаров всегда говорил, что с пьесой нужно постоянно работать. И в этом нет ничего страшного. Режиссер не должен быть рабом пьесы и думать, как оправдать каждую ремарку. Помню, когда я впервые начинал делать Островского, у меня был священный трепет. Островский же!cachalov3

Но я и тогда осознавал, и сейчас понимаю, что драматург все равно останется. Кроме того, пьеса существует и на бумаге, в том виде, как она написана драматургом. А спектакль – это взгляд режиссера на пьесу. Нельзя буквально ползти по тексту и доводить это буквальное следование до абсурда. Иначе можно же просто раздать зрителям по экземпляру пьесы и пусть люди сидят – читают. Конечно, и вмешательство режиссера должно иметь разумные пределы… Я выбираю пьесы, которые совпадают со мной, которые про меня. В конечном итоге режиссер ставит все время один спектакль – про себя самого. В этом должна быть моя боль. Мы делали «Женитьбу Фигаро», и я ставил его как спектакль о человеке, который, не принимая обстоятельств, вынужден к ним приспосабливаться, и сколько в этом и грусти, и боли…

– А публика? Вы как-то ее учитываете?

 – А как же! Конечно, я учитываю публику. Я должен понимать, найдет ли мое высказывание отклик в зале. Сцена из спектакля «Скрипач на крыше» Сцена из спектакля «Мышеловка» Сцена из спектакля «Незабываемое» (к 70-летию Победы) гость номера Вот Андрей Александрович Гончаров всегда говорил, что с пьесой нужно постоянно работать. И в этом нет ничего страшного. Я не смотрю на зрителей высокомерно и понимаю, что это нормальные люди пришли в театр. Я уважаю этих людей и люблю уже за то, что они пришли в мой театр. Они купили билет и пришли. Я априори им благодарен, потому что они дают мне возможность чувствовать, что я не бессмысленно живу и работаю. Ну и даже если вдруг публика кого-то не устраивает – ее же нельзя взять и заменить. Ежи Лец сказал как-то: «Время не подлежит обсуждению. Подлежишь обсуждению ты, расположившийся во времени». Публика такая, какая она есть, и что ее обсуждать. Наша публика. «Поучая – развлекай, развлекая – поучай», – вот самая правильная позиция для театра. У театра всегда была и есть просветительская функция в том числе.cachalov4

 – А какая она, публика?

– Я вот вам расскажу об удивительной закономерности. Публика одинаково реагирует, принимает наши спектакли, что в Марселе, что в Ростове-на-Дону, что в Казани. Есть, конечно, небольшая разница: в Ростове народ южный, жаркий, зрители на лету хватают комедии; у нас тут – Волга, народ более степенный, более внимательный, реагирует потом, в конце. В Македонии вот зрители молчали во время спектакля, потому что у них не принято прерывать театральное действие аплодисментами или как-то еще. Стояла гробовая тишина. Но когда все закончилось, они долго не отпускали наших актеров, минут двадцать вызывали на поклон.

– Говорят, публика всегда желает комедии. Это правда?

– Я бы сказал, не комедии. Человек хочет радости. Но и сострадания. У нас на «Американской шлюхе» каждый раз стоят люди со слезами на глазах. Люди, которые не видели ни тридцать седьмого года, ни войны, но как они плачут, как аплодируют! Потому что это история о том, как идеология, война разрушили взаимоотношения людей. Это близко каждому. Ведь набор давно известен: любовь, ненависть, ревность, совесть, поиск истины – вот то, что задевает за живое. Я сторонник театра, который направлен к человеческой эмоции, к сердцу, поэтому люблю и хорошую, интересную изобразительную, звуковую структуру. Музыка – это прямой путь к эмоции. Вот «Скрипач на крыше», написанный Шолом-Алейхемом в России, на русском языке, с музы- кой, написанной позднее американцами, чем он интересен для нас, для Татарстана? Пьеса про человеческое достоинство. Про угнетенное национальное достоинство. Это воспринимает и понимает и еврей, и татарин, а сегодня и русский. Быть не таким, как все. Другим. Талант – это тоже из категории «другой». Он яркий, он выделяется и часто раздражает этим серую толпу.3af694a630d3cb1ac8e8c794a889eef6

– А почему люди ходят в театр?

 – Помните, как Ленин сказал, что религию заменит театр. Это не случайно. А зачем люди ходят в церковь? За верой. Человеку нужна вера в возможность продлиться, в неконечность своего существования. Мы боимся того, что уйдем, что мы не вечны, боимся смерти. И человеку нужно знать, что он не одинок, нужно единение с другими, осознание своей нужности. Когда у человека есть силы, когда он понимает, сколько он может сделать полезного… Я сейчас волнуюсь только за одно: что будет со всеми моими учениками, когда я уйду, что будет с моим театром, как он будет жить. Раньше у нас говорили, мол, незаменимых нет, но жизнь показывает, что на самом деле с уходом человека, на котором все держалось, все разрушается в один миг. Хорошо, если находятся люди, способные дальше нести знамя, но это редкость. Мы видим, что происходит с московскими театрами. Вот Театр им.Маяковского подхватил Карбаускиc, он нормально держится теперь. Сколько времени мучился без руководителя Театр им. Вахтангова! Туминаса брать не хотели, потому что он нерусский. А получилось замечательно. Я считаю, это лучший театр сегодня – очень интересный, своеобразный. Вообще театральное искусство дает надежду, катарсис, люди идут на спектакль, чтобы всем вместе в зале смеяться и плакать, чтобы хотя бы на время перестать чувствовать одиночество. Люди боятся одиночества.

 – Но современная драматургия очень жесткая, не сказать жестокая… Она заставляет людей страдать и еще острее чувствовать одиночество, разве нет?

– Я против этого. Я не хочу, что- бы зритель был унижен, и не считаю себя выше или главнее его. В современной драматургии, как мне кажется, это часто от недостатка таланта. Надо помнить, что талант – это всегда сострадание. Я глубоко в этом убежден. Посмотрите, как жесток Достоевский, но ведь он же болеет за слезинку ребенка. Что значит быть современным в театре? Разве Туминас, разве Фоменко не современны? Да, сейчас очень модно делать проекты. Текст может быть даже очень хорошим, но в театре текст – это только полдела, просто рассказать слова – это мало для театра. Зрителю нужно рассказать историю, и мы делаем это. Мы хотим воздействовать на человека опосредованно, чтобы он сам понял какие-то вещи. А говорить ему: «Ты ничтожен!». Зачем? Он и не поверит в это.2013_11_22_034431

Помню, когда я работал в закрытом городе Челябинск-65, был у нас один артист, который одновременно был парторгом. И когда он играл роль, где нужно было ползать по сцене на коленях, он очень возмущался: он же парторг! Так вот, мы шли после фильма Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино», и он вдруг останавливается, и у него слезы текут. Он что-то понял про себя, про свою жизнь. Искусство должно воздействовать именно так. А силой человека нельзя заставить думать. И судить его нельзя. Оттого что мы будем говорить ему постоянно: «И сам ты ничтожество, и жизнь твоя ничтожна», ничего же не изменится. Человек должен захотеть измениться сам. И он приходит к нам за этим, за историей про самого себя. И Достоевский, и Островский, и Чехов – это же все о нас. Надо рассказать зрителю эту историю. А судить всех нас будут на Высшем суде.

– Так это от желания судить?

 – Мне кажется, от примитивности. Вот иногда начинаешь читать текст, вроде хорошо, а потом вдруг появляется какое-то ощущение внутренней пустоты, конъюнктуры, попытки угнаться за некими модными веяниями. А мы идем своим путем, не примыкая ни к правым, ни к левым.

– Это довольно сложно психологически – оставаться независимым, несмотря на критику.

 – Я думаю, что уже достиг такого состояния, когда мне не обязательно колебаться вместе с курсом. Некоторые критики наивно полагают, что театра без них не будет. Будет. И они плывут с режиссером в одной лодке, и мы с ними должны грести в одну сторону. Вместе должны помочь человеку в зале ощутить себя человеком. Я – своим спектаклем, он – своими статьями. Тогда наше общее дело будет сделано. Вообще, проблема с критикой очень серьезная. Была у нас замечательный критик Наталья Казьмина, мы с ней по-человечески дружили, но как профессионал она была очень требовательной и жесткой. Но критик, каким бы ни был его взгляд на спектакль, должен писать с позиции добра. И когда критик через свое представление о спектакле, пытается понять, что хотел режиссер, помочь ему разобраться. Это важно. Конечно, это не значит, что я завтра пойду переделывать спектакль: если ты хочешь другого спектакля, бери и ставь его сам. Задача критика все-таки попытаться понять мой замысел, а не критиковать только ради того, чтобы покритиковать.

 – Какие-то особые люди должны писать о театре?

 – Да нет, совсем необязательно, написать короткую заметку в состоянии любой грамотный и мыслящий, чувствующий человек – описать свое впечатление, нормальное, живое эмоциональное ощущение.wr-720-sh-18

– А вам это нужно?

 – А почему нет? Я получаю огромное удовлетворение, когда чувствую обратную связь. Мне читают иногда отзывы наших зрителей, оставленные на сайте, в социальных сетях, и я вижу, что люди понимают спектакль. Иногда мы получаем даже подробный анализ всего, что про- исходит на сцене. Эмоционально и при этом по делу. Ощущения, впечатления человека от спектакля – вот что важно для нас. А с профессиональной критикой сегодня особая ситуация. Ее и печатать негде. Журналов театральных теперь почти нет… Московские все больше пишут о европейских театрах.

– Ну и последний вопрос, Александр Яковлевич. В последнее время все вокруг очень политизировано, общественный климат существенно изменился, люди непрерывно спорят в социальных сетях и в телестудиях. Государство, с другой стороны, все более явно демонстрирует свои желания и обозначает вектор дальнейшего движения. На Вас это как-то влияет?

 – Я отношусь к этому спокойно. Мне близки традиционные ценности. Но считаю, что есть сферы частной, интимной жизни человека, в которые государство вмешиваться не должно. Например, иметь ли женщине детей, должна решать она сама. То есть до мракобесия не нужно доходить, не нужно на человека давить. Многое мы уже проходили, нужно извлекать уроки. Я считаю, что воспитание гораздо более эффективно, чем запреты. Запреты часто приводят к обратному эффекту. Человека нужно увлечь, достучаться до него, рассказать ему. И он сам сделает выводы. Именно этим занимается театр. Когда зритель входит в зал, у нас с ним происходит своеобразный сговор. Это очень важно. – Александр Яковлевич, спасибо за интервью! От имени журнала «Идель» поздравляю весь коллектив Вашего театра с этим замечательным юбилеем и желаю вам дальнейшего успеха и процветания

Оставить комментарий