Переведи меня через туган тел

Пьесу Галины Зайнуллиной, опубликованную в декабрьском номере  «Идель», теперь можно прочесть и на сайте журнала.

26047467_1736261876407937_7843164004886634355_n

 

Пьеса «Переведи меня через туган тел» написана в технике вербатим — на основе дословного воспроизведения текстов казанских литераторов, переписки и бесед с ними. Использовались отрывки из рассказов и повестей Айдара Сахибзадинова, Аделя Хаирова, Булата Безгодова, Фарида Нагима; стихотворений Равиля Бухараева и Лилии Газизовой; литературоведческой статьи Равиля Рахмани. Сюжет пьесы навеян фильмом «Баба Азиз» Насера Хемира (Франция, Германия, Тунис, Венгрия, Иран, Великобритания), победителем IV КМФМК.

Действующие лица:

 С.Айдар – прозаик 55 лет.

Монрес – прозаик 45 лет.

Безгодов – прозаик 25 лет.

Зульфира – литературный критик 40 лет.

Нагим – писатель из Москвы, 40 лет.

Поэт – мужчина 60 лет.

Поэтесса – женщина без возраста.

Литературовед Рахмани – глас, вопиющий с магнитофона.

 С ц е н а 1

Помещение неопределенного назначения, повсюду кубы, на них кучами лежит тряпье белого цвета.  Появляются С. Айдар и Монрес. Ступают неуверенно, озираются по сторонам.

С. Айдар. Дальше не пойду, хәл бетте.

Монрес ухватывается за краешек ткани ближайшей кучи   и вытягивает белую длинную юбку. Прикладывает к С. Айдару. Тот вырывает юбку из рук Монреса и накручивает на голову, как чалму.

С. Айдар (присаживаясь). Охо-хо. В Москве нас, тебя и меня, называют не иначе, как татаре, а в Казани – манкуртами. И могилы наши будут сиры.

Монрес. Ну и плевать. К Тукаю вон и то раз в год наведываются. Пробираются сквозь бурьян с гвоздичками…

С. Айдар. Монрес, а! Слышь, а ты чё на памятнике своём надгробном написал бы?

Монрес. Лежу здесь я. Читаешь – ты. Лежал бы ты. Читал бы – я.

С. Айдар. Горько…

Монрес драпируется белой юбкой, как тогой, и встает на соседний куб.

Монрес. Я – сочинитель.

С. Айдар (мрачно и в то же время шутливо – в подражание Хармсу). А по-моему, ты говно.

Монрес. Завязь! Поэма в прозе!

Те, что штурмом взяли особняк в Казани, утверждали, что, когда они вошли, то в столовой ещё пахло кофеем, а в будуаре – тонкими духами.  Как будто бы фея прошлась по фиалковому полю, примяв розовыми пяточками несколько цветущих головок, которые стали отчаянно благоухать.

Те же, кто перепутал уборную с комнатой и пытался вселиться в неё со своими котомками, божились, что здесь поначалу висела розовая вуаль тумана и пахло чем-то таким, чем-то таким…

Монрес брезгливо принюхивается. С. Айдар тоже, но себя.

С. Айдар (откашлявшись). Психологизм, может, и есть, но действия нету, старик!

Монрес (бросив уничижительный взгляд на С. Айдара).   В ту злодейскую ночь каждый из простолюдинов стал убийцей одного из утончённых запахов, попавшегося ему на пути. Поначалу убивали их как бы невзначай из-за угловатости и кособокости своей. Ну, не так повернулись, ну, не туда встали и уселись на что-то железной попой, вот, и придавили благовонный призрак, который после ужаленным павлином бегал по тёмным коридорам и истошно кричал. Но быстро вошли в раж, и стали методично истреблять многочисленные призраки по всему дому…

С. Айдар. Я – писатель!

Монрес. А по моему ты — прозайка.

С Айдар (держась за спину, взбирается на куб). Мой милый с горочки спустился!   Рассказ!

Ты язычник, эпикуреец, и поклоняешься двум светилам – солнцу и ее колену. И как жрец живешь на макушке города: низкая крыша твоей избы, если смерить по-плотницки пальцем, на два ногтя выше церкви Богоявления и по третий ярус башни Сююмбике. Ты горд этим. И, проходя мимо чужого сарая, непременно врежешь по дощатой стене пяткой, чтобы там, внутри, громыхнула висячая ванна…

Монрес нечаянно, или злонамеренно, чтобы прервать С. Айдара, включает магнитофон, звучит татарская речь.

Литературовед Рахмани. Россиядә урыс телле язучы булуның шактый гына өстенлекләрен һәм “престижлы” уңай якларын һәркайсыбыз яхшы белә: Беренчедән, рус теле – илдә бердәнбер дәњләт теле. Россиядә шулай куелган ки – урыс булып яшәүнең һәм урыс телле булып тормыш алып баруның җиңеллеге өеңнән чыгуга, бәлки, өеңнән чыкканчы ук, һәрбер адымда њүзен нык сиздереп тора. Авыл агайларының «урыс телен белмичә киртә артыңнан да уза алмыйсың» диюләре белән килешмичә мөмкин түгел. Дәүләт исә үзенең  бу унификацияләүгә корылган максатчан милли сәясәтен һәртөрле рәсми чаралар белән дә ныгытып, ягъни хуплап һәм тыеп: конфет белән дә, чыбыркы белән дә бик оста үткәреп килә.

С ц е н а 2

Появляется Зульфира. Входит несколько неуверенно, со сдерживаемой  порывистостью.

Зульфира. Кажется, здесь.

Зульфира, увидев Монреса, на мгновение обмирает и порывается бежать.

С. Айдар (слезая с куба). Мне теперь два часа спину разгибать.

Зульфира. Я — литературный критик.

Монрес. (С. Айдару). Это к тебе.

Зульфира, стараясь не замечать Монреса, бросается к С. Айдару с рапростертыми объятьями.

Зульфира (говорит как пулемет). Вы и есть тот самый признанный мастер русской реалистической прозы?! В хорошем смысле вы близки по манере к Шукшину памятливостью надобы, приглядом к мелочам обыкновенным, характерностью действия, умением писать плоть, видеть предмет, быть искренним и простодушным. Так писал  о вас  другой татарин русской литературы – Рустем Кутуй!

С. Айдар. Счастье видеть божественного Кутуя мне выпало еще в детстве.

Зульфира. А мне счастье видеть божественного Айдара Сахибзадинова выпало только что. Ну надо же, певец Калуги — деревни, чудом  сохранившейся внутри миллионной Казани.  Многие ваши  рассказы созвучны «деревенской прозе» семидесятых годов и….

Монрес (обрывает).  Ты – царица мышей! Слышу мышиную возню под мантией!

С. Айдар. Он всех баб дурами считает.

Зульфира тоже делает из белой юбки тогу и с вызовом смотрит на Монреса.

С. Айдар (Зульфире). Тебя русские, небось, Зоей кличут?

Зульфира. Как прошла обряд коранического имянаречения в мечети, перестали. Мне оно ни к чему. Потому что Зоя с греческого –  просто «жизнь», а Зульфира с арабского – «не имеющая себе равных».

Монрес случайно, или намеренно, с целью прервать литературного критика, включает магнитофон.

Литературовед Рахмани. Икенчедән, рус телендә, аның фәне һәм культурасында шактый бай мәгълњмат тупланган. Бүгенге компьютер заманында бу аеруча күзгә ачык ташлана. Әлеге олы мирас аның нәфис әдәбиятына да карый. Шуңа бу телдә язу яшь авторга, олы диңгезгә чыккандай, заманча һәм «престижлы» булып тоела. Бөек рус әдәбияты классиклары телендә иќат итү, сүз дә юк – зур мәртәбә!  

С ц е н а 3

Молодой писатель Безгодов вбегает так, будто за ним гонятся киллеры. Прячется за один из кубов.

Безгодов (вполголоса, осторожно). Я молодой писатель.

С. Айдар. А по-моему ты никто.

Зульфира (как встревоженная наседка, заслоняет молодого человека). Безгодов — молодой подающий надежды прозаик.

С. Айдар. Ну пионервожатая!

Зульфира. В его произведениях   брутальное мужское начало подвергается серьезным испытаниям. Герой переходит из света в тень, а  незыблемая общеупотребимая мораль распадается на множество «моралей» отдельных ситуаций. Умение схватывать новые реалии постсоветской жизни Безгодов подкрепляет голосом надежного рассказчика, критикой буржуазности и потребительской идеологии. Критикой не резкой, не декларативной, но достаточно едкой.

Безгодов ( озираясь). Влюбленные в Бога.

 Зульфира (подталкивая молодого человека к кубу). Отрывок из романа…

Безгодов. Изо дня в день, с утра до вечера, пацаны стояли, чтобы выцепить меня. Даже с родителями выйти из квартиры не представлялось возможным, поскольку родительское присутствие в таких случаях не считалось преградой. Всю жизнь сидеть в квартире я не мог. Покровителей у меня не было. Оставалось одно –  присоединиться к местной гопоте. На рассвете выбрался из квартиры. Весь день болтался по микрорайону и вечером пришёл на стадион, на сборы. Подошёл к ребятам, поздоровался, ответил на вопросы. Вот и всё. В тот же вечер взрослые ребята созвонились с «кировскими» и просто сказали: «Этот человек с нами».

С. Айдар. Эта сучья жизнь уже всех достала! Мы ведь это видим каждый день, а тут еще на бумаге! А нужно — невидимое, открыть его в людях. А? И удивить в конце музыкой оптимистичной. Хочется светлого, а? Устал я, читатель, дайте о добре, но правдоподобней. К этому стремлюсь не только я, а и вся нация. Хватит о нарывах и болячках, о мелочах. Это надо предугадать. Светлый рассказ сейчас достанет, а чернуха нет!

Зульфира. В годы СССР было наоборот, тогда сели батарейки добра в людях.

Безгодов. Мы стояли в кругу и слушали ребят из старшего возраста. Со стороны выглядело всё довольно прозаично. Младшие делали вид, что вникали, и были похожи на послушных солдат, даже стояли, сомкнув ступни. Старшие крутили ножи или чётки в руках, небрежно сплёвывали. Ноги на ширине плеч, руки для важности на груди или на поясе, плечи расправлены, подбородки кверху.

Монрес (сам с собой). Он пишет как придётся, не возвращаясь к написанному и не правя.

 Зульфира замахивается на  Монреса  белой юбкой.

Безгодов. Говорил один, по прозвищу Турбо, говорил возмущённо, жёстко и патриотично: «Пройдитесь по дворам, что за пьянь шатается? Иду вчера по шестой коробке, там какие-то сивые бухари с Халева меня окликают, сигарету просят. Чё, халевские у нас гуляют  как у себя дома? Я что-то никак не вкурю! – Турбо посмотрел на всех с недоумением. — Вы чё, ребята, за районом не следите? Совсем расслабились. Лето? Куражи? Чтоб сегодня же всех разогнали.  Руслан, ты будешь ответственным, за это с тебя спросим. Арматуру нарезали?»  «Сотню штук», – откликнулся Руслан. «Раскидайте по тайникам, в случае войны, чтобы в каждом дворе были арматуры.  Коктейля двадцать бутылок нужно, этим займётся Макар. Чё приуныл, Макар? И ещё это…»

Монрес.  Ему нравится вот этот словесный напор — открыл кран и попёрло! Про таких говорят: закрой фонтан.

Безгодов. Ты че, урод, лепишь? Пойдем за дом, пообщаемся.

 Зульфира встает между распетушившимися мужчинами.Включает магнитофон.

Литературовед Рахмани. Өченчедән, рус теле – аралашу теле дә бит әле; рус телендә язу исә башка бик күп милләт язучылары белән җиңел контакт урнаштыру, аларның күңел дөньясын аңлауга тизрәк ирешү, дигән сүз. Әйтик, чуваш яки мари телендә язган әдипкә караганда, урыс телле чуваш яки мари язучысы безгә аңлаешлырак – тел белеп яки тәрҗемә итеп торасы юк, әсәрен ал да укы.

С. Айдар (Безгодову). Татарин?

Безгодов (обреченно). Ну да, Шакиров моя фамилия.

С. Айдар.  Это хорошо. У нас, братан, преимущества —  у кого не было возможности с детства впитать русский язык. Нам трудно. Мы косноязычны. И то, что для другого  в языке само собой разумеющееся, для нас – открытие. Как-то летом мне соседка попалась, поднялась из оврага по лестнице, обернулась и говорит: « Гроза будет, птицы низко и небо мреет».  От этой фразы повеяло грозой больше, чем от неба.

Безгодов. А  казаки Пугачева, узнав, что на них движется царское войско и плахи не миновать,  – затосковали животами.

С. Айдар. Знаешь,  я думаю, что инородец или человек, выросший в нерусской среде, неумело подходит к русской стилистике и этим  невольно экспериментирует.  Язык его неправильный, и потому смелый, запоминающийся. Вот Гоголь, вырос на Украине, а как плетет! А Рустем Кутуй. Какие стихи о кочевниках, узкие глаза в свете костров, – чудо!  Не хуже, чем у Блока.

Безгодов. Казалось бы, у аборигена все козыри…

С. Айдар. Тут есть еще один момент. Он видит себя как бы в зеркале, потому что он сам   прямое отражение языка.  Но в зеркале он может видеть себя  только  анфас.

А вот в отношении национальной глубины,  – тут поет кровь! Тут инородец по духу уступит. Пусть абориген перед  зеркалом не видит себя и  не слышит. Пусть он слеп и глух.  Но он слеп и глух по-особенному. Он слеп, как Гомер, и глух,  как глухарь,  который  самозабвенно предается любовной песне на току, и не слышит приближение смерти!

Безгодов. Таков  Есенин!..

Монрес. У каждого слова, как у бильярдного шара,   есть своя луза, это как любовь: вошёл — вышел.

Безгодов. Не лезь не в свое дело… (Зульфире.) Вы мне как мать.

 Литературный критик стыдливо застегивает на пуговицы тесный пиджак, скрадывая большую материнскую грудь.

Безгодов. Писателю с фамилией чурки трудно раскрутиться.

С. Айдар.  Ну стал я вместо Айдара Сахибзадинова С. Айдаром…

Монрес. По совету Феликса Кузнецова…

Безгодов.  Who is Феликс Кузнецов?

 Зульфира. Главный критик страны, член-корр АН СССР, задавший в свое время Солженицыну, Евтушенко и Ахмадулиной такого перца, что тем надолго стало муторно, – он, чьи «кирпичи» изучались во всех гуманитарных вузах, как устав, с кем при встречах великие бонзы, Брежнев и Андропов, пускали слезу и лобызались, как братья.

С. Айдар.  Этот «кремлевский монстр, второй Жданов», был моим руководителем группы в Литинституте. Он обожал меня! «В вас есть искра Божия… – и добавлял многозначительным шепотом: – У вас есть… шанс». Этот человек одним мановением руки мог обеспечить мне в империи миллионный тираж. Была надежда на выход московского сборника. Но в начале девяностых все начало рушиться. Издательство «Современник» перешло на коммерц-книгу. Феликс, мой столичный шеф, невидимая, но мощная рука –  стал бессилен. И даже люди, некогда посаженные им в редакторские кресла, теперь избегали его…

Монрес. Не уверен, что у меня когда-нибудь вообще будет книга, и зачем она? Для пыльной книжной полки? Для дежурных подношений тем, кто её никогда читать не станет? Для кур-сисек, которых клонит в сон от одного только слова «книга»? Для писательской братии, которые никого кроме себя не читают? Для отчёта о прожитой жизни перед потомками и Богом? В чём смысл? Однажды я видел как несколько кирпичиков из Диаса фортепьянистка подсунула себе под жопам.

Безгодов. Так это даже за счастье!

Монрес. Иногда мне кажется, что один только телесный блуд с пианством не лишены смысла, это как вызов холодцу глупости, в котором мы вязнем, а тяжёлый круг, брошенный с корабля под названием «Абсурд», убивает тонущего наповал. Отвлечь себя чем-то: марками, бабочками, этикетками. Уйти на дно тома или бутылки. Нырнуть в женщину и гребсти (показывает руками).

 Зульфира смотрит на Монреса со смесью любви и ненависти.

Монрес. Придумать новый язык и на нём лепетать. Блуждать по улицам выдуманного города. Говорить с Пушкиным — излучающим кудрявую тень в углу комнаты, эфиопский сумрак. Пьянеть от самого себя и исчезнуть, не предъявляя жизни никаких претензий. Лежать в нахлыст на перенаселённом кладбище — это как ехать в набитой вонью маршрутке. Блажен, кто отнесён на сельский погост, на песочек и иголки сосны! Но до этого пить…

Безгодов. …пить, пить! Мне тоже совершенно не интересен человек, если он не посидит со мной, не выпьет и не поговорит. Совсем хорошо, когда собеседник – женщина и на ночь со мной останется.

С. Айдар. Я так любил захаживать в наш Союз писателей на Муштари. Будто в татарской деревне побываешь. Ркаиль, такой здоровый, рыжий, краснощекий, говорил: «Вы не татары. Мы, мишаре, которые на «ц» говорим, — истинные татары!» Смешно и трогательно. А потом,   в кафе, он мне сказал: «Ты манкурт. Татарин не должен писать на русском». Удачи ему. Я его почему-то люблю. Может, он прав. Кто теперь докажет…

Безгодов (Зульфире). Дайте взаймы полтора рубля.

Зульфира (с оторопью). Полторы тысячи, что ли?!…

Монрес. Союз… Я просто избегаю тех мест, где пахнет каким-то административным душком. Я свободен во всех смыслах. Я – степняк, это больше чем фрилансер! Я – свободен! Я – вне наций! Позавчера я был японцем, потому что был пропитан, как морская губка, Акутагавой, вчера – пил белую по-чёрному, как могут русские, с евреем Довлатовым, хотя я могу и с Пушкиным! А сегодня (достаёт из пакета книжку) я голландец… Вы только послушайте (зачитывает)

  Зульфира достает из кошелька деньги для Безгодова. 

Монрес. «Меня называют батавом,  но лично я в этом не вполне уверен; очень может быть, что я голландец, но я родился в той части Голландии, которая гораздо ближе к Франции, чем к Германии. Но я вовсе не хочу утверждать, что я – француз, не нахожу нужным и отрицать этого. Настоящей родиной мне был античный мир, где я чувствую себя как дома! И по латыни я говорю лучше, чем на своём родном – голландском…»

Безгодов. Кто это?

Монрес (торжественно). Эразм Ротердамский!

Безгодов. Выпьем наконец!

Монрес (чуть ли не кричит Зульфире). Будущее татарского народа за теми, кто вырвался из лона своего народа и ушёл за горизонт…

Безгодов увлекает Монреса за кулисы. С. Айдар включает магнитофон. Зульфира, плачет на его груди. Постепенно успокаивается и увлекает его вальсированием под звуки татарской речи.

Литературовед Рахмани. Дүртенчедән, рус телендә язучылар исәбенә безнең әдәбиятның сан ягыннан баюын, географик чикләре киңәюен, авторлар контингентының да үсеп, төрләнеп китүен билгеләп үтәргә кирђк. Үзебез төзегән «Әдипләребез» (2009) китабында без башкалабыз Казан шартларында тәрбияләнгән Рөстәм Кутуй, Диас Вәлиев, Әхәт Мушинский, Равил Бохараев, Рөстәм Сабиров, Наилә Ахунова, Мансур Гыйләҗев, Салават Юзеев, Лилия Газизова, Альбина Әпсәләмоваларны да, Казакъстанда туган Рауль Мирхәйдәровны, Кыргызстаннан килгән Алия Кәримова, Мордовия егете Камил Таңгалычевны да, һич икеләнмичә, 700 әдибебез сафына кертеп карадык. Башкортстаннан књүп кенә татар-башкорт теллегә әверелгән каләмдәшләребез, урыс телле Роман Солнцевлар злегә читтә калды. Монысы да бары тик үзләре теләк белдермәгәнгә.

 

С ц е н а 4

 Зульфира. Атас, поэты!

 Литературный критик и С. Айдар прячутся. На середину сцены выходит Поэт.

Поэт.

Я пасынок родного языка

Живу, пишу и думаю по-русски.

 Не обнаружив публики и внимания, уходит. На середине сцены появляется Поэтесса.

 Поэтесса.

Во мне жестокая тоска князей, сжигавших кров неверных подданных. Во мне — их булгарская кровь.

Не обнаружив публики и внимания, уходит. В зале, возможно, звучат аплодисменты.

Зульфира. Эгоцентризм   в природе литератора. Но следует выделять некоторую иерархию. У поэта  — чрезмерно развитое Я: эгоизм, тщеславие, даже некоторая гхм, гхм… проституционность и прочие искривления сознания. У прозаика — чуть-чуть поскромнее.

Появляется Нагим с дорожной сумкой. Входит уверенно, интуитивно зная, что прибыл по назначению. Зульфира бросается ему на шею.

Зульфира (С. Айдару). Таныш булыгыз! Это замечательный прозаик Нагим.

Нагим. Степной барон! Родился в селе Буранном, Оренбургской области, на границе с Казахстаном.

Зульфира. Пишет про настоящую боль и трагедию нынешних людей. Его лирический герой – нелепый неудачник, отвратительный и милый, жестокий и добрый, извращенный до святотатства и истово верующий пуританин – точно такой же,

Нагим. Как и все-все.

Зульфира Нагим вскрывает и вспарывает подноготную таких простых слов как жизнь и смерть, любовь и секс, техника продажи, стрессоустойчивость, поведение менеджера в кризисных ситуациях..

Нагим. …всех-всех.

Зоя-Зульфира Он различает и видит в воздухе швы жизни: странную, нелепую, нехудожественную закономерность земного устройства, человеческих отношений…

С. Айдар. …и всего-всего.

Нагим. Я – воин добра и света. Армия моих кривоногих букв выстроена для битвы, она уже стучит копьями об щиты.

С. Айдар.  А я волжский степной язычник! Посоветуй, о чем написать. Автобиографичную вещь «Моя Казань», стилем традиционным, наверчивая метафоры и ностальгические образы. Или постмодернистские штучки к хвостам прикручивать, изощряться до экстаза, написать и плакать над удачей, а?

Зульфира. Пиши о современности. Домобильная докомпьютерная эпоха затонула, как Атлантида.

С. Айдар. Я ненавижу современность.

Нагим. Главное – быть настоящим писателем: не продаваться и не продавать свои слова. Не потрафлять нынешним вкусам и не писать с целью примирить людей с действительностью — «чтобы читать и не думать после работы в метро». Я хочу взорвать асфальт и ослепить тоннели! Будешь читать – залепи глаза скотчем.

Нагим раскрывает дорожную сумку, достает длинную красную шапку . Подает С. Айдару.  

Зульфира (Нагиму).  Почему я не могу писать рецензии на произведения  русских писателей? А  подвернется литератор с татарской фамилией, сразу тр-рр – строчу.

Возвращаются Монрес и Безгодов, слегка навеселе.

Нагим. Национальность не важна, а смертельно важна. Она – выше, чем я, она в моей крови, в моих мурашках по телу, в моём языке, в моих вспыльчивых и эмоциональных поступках. Можно даже сказать, что я хочу быть русским писателем, чтобы прославлять татар. В Америке я говорил, что я татарин. «О-о, Чингисхан!» – уважительно кивали американцы. «Нет – Рудольф Нуреев», – уточнял я. – «А-а, тогда тем более Чингисхан…»

Монрес. Вот послушали в баре «The Monkees», вернулись с двумя батлами «Темрюка» и поняли, что жизнь наша в Казани — лишь экскеримент. Надо двигать отсюда. И чем быстрее, тем…

Нагим подает Монресу длинную шапку.

Безгодов (Нагиму). Братан, помоги раскрутиться с романом в Москве.

Нагим. В 1998 году я написал пьесу «Крик слона», этот блин вышел на редкость удачным. Пьеса была поставлена в Германии и Швейцарии. В  Нью-Йорке и Берлине я видел ожившими своих героев, слышал овации, выходил на поклоны, встречался в Гамбургском театре «Талия» с Гораном Бреговичем. После всех зарубежных премьер, оваций и поклонов я ждал, что на родине развезнутся стены и выйдут девушки с плакатом на фоне пальм: «Да здравствует Нагим – победитель и гений»! Но, увы, мне пришлось возвращаться в бутики, где я торговал когда-то, зарабатывая на жизнь. Снова пришлось кланяться начальникам и клиентам, которые всегда правы.

Нагим подает Безгодову длинную шапку.

Монрес. Нагим ты был, нагим ты и остался.

Зульфира. У Монреса градус игривости – пушкинский!

Надевает   белую юбку, достает из сумки Нагима длинную шапку, водружает на голову и кружится вокруг Монреса.

Литературовед Рахмани. Бишенчедән, рус телле авторларга бәйле рәвештә әдәбиятыбызның тематикасы төрләнеп, проблемалар куелышы, идея-эстетик яңгырашы да күпмедер яңа аһәң белән баеп китүен әйтәсе килә. Бу әдәбият белән танышканда татар әдәбияты билгеле бер дәрәҗәдә рус һәм дөнья әдәбиятына якынайгандай тоела.

С ц е н а 5

Монрес резко и грубо останавливает кружение Зульфиры.

Монрес. Прекрати висеть у меня на шее засушенной японкой!

Зульфира. Я не Феликс Кузнецов и не могу мановением руки обеспечить тебе в империи миллионный тираж, но определенную помощь…

Монрес.  Ты хочешь, чтобы человек в здравом и трезвом уме сел за комп и начал набивать текст книги под названием «Татарстан – без булдырабыз!» — сто, сто пятьдесят, двести страниц! Да уж лучше….

Монрес заворачивается в белую юбку, как в саван, сдвигает два куба и ложится.

С. Айдар. Я скорблю!…

Безгодов. Что осталось от Писателя?

Нагим (дипломатично). Сделанного Писателем хватит на несколько жизней. Он автор энного количества книг, лауреат энного количества премий. Его произведения переведены на энное количество  языков мира… Это и был, по сути, гражданин мира… бу-бу-бу.

Монрес «восстает из мертвых».

Монрес. Глупые люди, кто эту игру затевает на всю жизнь. У Писателя есть шанс стать писателем, если только он пьет.  А все стремятся заработать своими книжонками на панихиду в БКЗ. И чтоб веночки были заготовлены от Министерства культуры.

Безгодов. Ужас!

Монрес. И чтоб слова для некролога писали какие-то советники да помощники, чертыхаясь и надсмехаясь. Пукая и икая.

Безгодов. ТБМ, полный ТБМ!

Монрес.   Пусть минет меня чаша сия! Да уж и не грозит, это просто счастье! Монрес, дай расцелую тебя!

Зульфира. Нет, я тебя расцелую!

С. Айдар, Нагим, Безгодов надевают белые юбки и кружатся вокруг Зульфиры и Монреса. Вскоре Монрес оставляет литературного критика и присоединяется к танцу дервишей-писателей.

Литературовед Рахмани. Алтынчыдан, табигый ки, татар әдәбиятының укучылар даирәсе дә чикләрен киңәйтә төште. Алда саналган авторлар үз әсәрләре белән генә түгел, татар телле каләмдәшләре иќатын пропагандалауга да үзләреннән зур өлеш кертеп килә. Аерым алганда, Рөстәм Кутуйның Р. Фәйзуллин, 3. Мансуров, Акъегет әсәрләрен рус аудиториясенә җиткерүе, Р. Бохараевның «Кыйссаи Йосыф», Алтын Урда чоры шагыйрьләрен, Г. Тукай әсәрләрен рус, маҗар, инглиз телләрендә яңгырата алуы әнә шул хакта сөйли.

Монрес (кружась). Я не татарин, я – степняк!

Нагим (кружась).  Мы с вами из одного племени бардов и гуляк, которое когда-то давно разметали по земле, и мы по жизни ищем друг-друга, узнаем безошибочно с одного взгляда

С. Айдар (кружась). И у каждого из нас есть некий общий талисман этого племени. Некий знак на лице…

1-й вариант

 Безгодов (кружась). Где наш кинжал?

 Зульфира. Там. Только никому не говорите.

Зульфира вступает в круг.

2-й вариант

Безгодов (кружась). Где наша Чаша Грааля?

Монрес. Там. Она уже полна и изливает свою слезу через край!

Зульфира. Слезу по татарам, пишущим на русском языке…

Зульфира вступает в круг.

 

Оставить комментарий