Катя Борисова: Татарское «изю» прекрасно сочетается с модой!

В Париже открылась экспозиция Publik art проекта казанского модельера «Родченко. Арт революционер из Казани». Автор проекта «Баки Урманче» — о комплексе провинциальности, моде на «дизайнерство» и о том, почему хочет жить и творить в Казани.

Екатерина Борисова основала собственный дом моды в Казани пятнадцать лет назад. Восемь корнеров в Москве и один в Милане предлагают изделия ее производства. Модельер черпает вдохновение из многонациональной культуры Татарстана. В арсенале мастера – коллекция, посвященная творчеству Баки Урманче. В 2004 году она создала костюмы для спектакля «Вишневый сад» КРАБДТ им. В. Качалова, в 2009-м году ее коллекция была представлена каннском Дворце кинофестивалей, в 2013 году в ее платье солистка Венской оперы Аида Гарифуллина открывала Универсиаду. Является главным стилистом Церемонии вручения Национальной литературной Премии им. Г. Тукая.

Екатерина Борисова

Екатерина Борисова

Екатерина Борисова родилась 13 июня в Казани. Училась в художественной школе. Окончила ПТУ по специальности «Портной» с умением выполнять раскрой, Казанский технологический институт по специальности «Конструирование и технология швейных изделий», выиграла грант на обучение в Токийском университете дизайна.

– Екатерина, Ваша профориентация проходила в годы, когда к профессии модельера не было серьезного отношения. Как Вы искали свое призвание?

— Я мечтала поступить в КГУ на юридический факультет, не поступила туда и была твердо намерена идти в прокуратуру, работать делопроизводителем, заработать год стажа и на следующий год снова попытаться поступить. Но так получилось, что я пошла в ПТУ, получила специальность портного. Потом я училась в Самаре, повышала квалификацию, потом я училась в КХТИ, а потом много-много лет работала, потом проучилась в Токио. Я, сколько себя помню, всегда была дизйанером. Хотя до этого проработала несколько лет портной. Поэтому в любом производстве на любом языке я могу объясниться с любым портным. Это очень важно.

– Что дало Вам обучение в Токийском университете дизайна?

– Я выиграла грант на обучение в Токийском университете дизайна – до сих пор благодарю за поддержку Асию Юсуфовну Садыкову. Она является руководителем татарско-японского культурно-информационного центра «Сакура». Мы дружим до сих пор, и я ей всегда глубоко признательна. Обучение в японском университете было по государственной программе. Я туда направила свое порт-фолио, через некоторое время мне позвонили и радостным голосом сообщили, что я могу туда поехать. Представляете – это совершенно другой конец света. Они нас обогнали навсегда. Если вы хотите посмотреть, как общество потребления может быть разумным, правильным, культурным, как оно хранит то, чего добилось, надо ехать в Японию.

Во-первых, в Японии категорически запрещены подделки. Поэтому японцы просто тоннажом скупают все бренды в мировых столицах моды. Они жутко дорогие с учетом всех пошлин, которыми обрастают товары, доезжая до Японии. Невозможность купить подделки на рынке создает совершенно другую покупательскую среду. Страну не наводняет море контрафакта, бесполезного продукта. Японцы – огромные трудоголики. Поэтому время, которое у них остается на личное общение, они проводят очень плодотворно. Так же, как и у нас, происходят какие-то переломные моменты в творчестве, какие-то стереотипы уходят. Допустим, девушкам до тридцати лет вообще нет нужды выходить замуж, она работает, строит карьеру, занимается, образовывается, учится. Но после, если она выходит замуж, уже принято, чтобы она не работала. Конечно, все меняется, все больше и больше японских девушек продолжает работать. Там тоже не все легко с экономикой. Поэтому наверняка, все это наложило свой отпечаток, но как общество потребления, они чрезвычайно развиты.

Я научилась в Токио внимательности. И вообще с космосом в голове оттуда приехала. А по возвращении открыла собственный дом моды.

— Вы создали платье, в котором солистка Венской оперы Аида Гарифуллина выступила на церемонии открытия Универсиады?

– У нее невероятно высокая культура понимания образа. Она абсолютно не та девушка, которая схватит какой-то первый попавшийся костюм. В ее голове живет очень четкое понимание того, что нужно для этого образа сделать. Поэтому работать с ней было очень интересно. И платье, которое мы с ней сделали, не постесняюсь сказать, – кутюрное платье. И она прекрасно его несла. У нас было ограниченное количество примерок. Я всегда слушаю тот материал, для которого я буду создавать этот образ. Потому что платье не должно затмевать и отвлекать, оно должно помочь раскрыться. Если в песне есть призыв, гимновость, патриотические ноты, оно должно соответствовать духу материала, но при этом украшать его обладательницу. Мы особо не спорили. Очень важно, когда человек умеет прислушиваться. Проблема многих медийных людей в том, что они никого не хотят слушать.

– Казань одета как провинция или как третья столица?

– Наш мир многокультурен. В Казани есть достойные улицы, дома, девушки, представители фэшн-индустрии, которые ни в коем случае не омрачат собой ни интерьер, ни экстерьер города, а только его украсят. Раньше нас называли провинцией, сейчас регионом. И пора избавляться от детской болезни – попытки подпрыгнуть повыше и показать себя. Приезжайте в Болонью и посмотрите – никто там не печалится о том, что она не похожа на Милан. В мире уже мало, кто зависит от центра и столицы. Оглядка на «столичность» и есть признак провинциальности.

Если говорить простым языком, Казань одета богато и красиво. В самой Москве все очень многообразно, эта мясорубка мегаполиса перемалывает все, что угодно. Вы спуститесь в метро – там один гардероб, вы пойдете на Остоженку – там другой гардероб, вы придете на выставку-перформанс в «Винзавод» или «Флакон» – там третий гардероб. В Казани существует все то же самое. Плюс – родство Византии и Востока, но это не дефект, а наша способность показать себя лучше, я бы сказала, породное преимущество.

Общепринятое мнение – женщины Татарстана очень красивы. Они умеют себя подавать. Такой женщине сложно в мире масс-маркета, когда все витрины торговых центров, похожи друг на друга.

У нас в Татарстане созданы все дизайнерские условия, надо просто умело пользоваться информацией. Одеваться богато в нашей интерпретации — это носить натуральные ткани с богатой фактурой, такого качества, которое не у кого не вызывает сомнения, натуральные меха, статусные украшения, очевидно высокие бренды. Мы любим много отделки в костюмах, в одежде, элементы, которые цепляют глаз. Этому, на самом деле, есть историческое объяснение. У древней женщины в древней Казани было украшение – изю (богато расшитый нагрудник – прим. ред.). Изю скрывало душу, чтобы никакой глаз, никакое дурное слово не могло коснуться этого места. Своего рода оберег. После присоединения Казани к Российскому государству экспансия таких украшений стала очевидна. Носить дорого выглядящие украшения — это наша традиция. И к трактовке этих традиций, дизайнер работающий в этом стиле, должен подходить очень трепетно.

043575bb-27e2-486b-a368-e83e1fab6e6d

– То есть, именно из-за горе-дизайнеров считают татарскую одежду безвкусной?

– Совершенно верно. У нас сейчас все – дизайнеры. Засидевшиеся дома девушки, которые купили себе пару хороших платьев и подобрали себе неплохой гардероб, решили создавать одежду. И эта мода на «дизайнерство» захлестнула все области. Спросите любого профессионального в своей области дизайнера, и он вам расскажет достаточно много жутких историй об этом. Люди, понимая это как хобби и бизнес, мало заботятся о том, что это попадает в мозги, транслируется как идея. Если ты дизайнер, твоя миссия – той тряпочкой, которую ты взял в руки, украсить если не экстерьер, то интерьер человека в этой одежде. Сплошь и рядом видишь, как неизвестно откуда берется за основу самая пошлая идея и препарируется в национальный какой-то мотив. Это безумное количество самого мерзкого люрекса, самого мерзкого украшательства. И из этого вырастает и крепнет мысль, что татарам не свойственна культура в одежде, они все из деревни и не могут транслировать то прекрасное, что в их культуре сложилось веками, тысячелетие Казани мы отметили! Посмотрите, что у нас показывают национальные модельеры. Я давно уже перестала ходить на эти показы, хотя меня часто приглашают в жюри. Потому что смотреть на это нет никаких сил. Наша татарская эстрада является двигателем «кичухи» в этом отношении. У нас мало, кто заботится о том, как это было, как это нужно сделать.

katya-yuorisova

– Вы считаете моду продуктом среды?

– Да. Мода нашего периода становится модой среды. У меня было миллион возможностей, до сих пор они есть. Я живу здесь, потому что я отношусь к этому, как к миссии – именно на этой земле создавать красоту. Энтони Мара сидит в итальянской деревушке на склоне и даже не думает, что его талант может быть полнее раскрыт, сиди он где-то в Милане или в Нью-Йорке. Он работает там, где хочет. В наше время, когда информация зависит только от того, сколько интернета ты купил, что тебя может сдержать? Везде хорошо, где ты можешь работать, где тебя что-то вдохновляет.

– Существует ли понятие «казанская дизайнерская школа»?

– Наверное, уже начинает существовать. Признаться, этой школе мешает стремление стать похожей на Москву. Иметь успешного покупателя здесь и там. Это не возможно, потому что Москва собирает совершенно иных людей. Когда ты ведешь в родном городе оседлый образ жизни, ты чувствуешь под собой опору. А когда ты едешь, пусть даже на ПМЖ в другой город, ты начинаешь спешить, тебе надо успеть добраться. Метро – своя школа выживания, там свои привычки в одежде. То, что хорошо продается в Москве, по-другому продается в Казани. Это два разных рынка. Нужно смотреть на эти рынки, понимая разницу.

Я буквально не так давно прочитала интервью Мартина Маржело, который в 2008 году сказал, что он уходит из мира моды, потому что ему не нравится то влияние социальных сетей, которое оказывается на моду. Я посмотрела комментарии и подумала: «Эх, Мартин, чтобы ты сказал в 2018 году?» Потому что это поколение Инстаграм – это сиюминутность мгновения. Научилась девочка шить одну юбку, не понятно, как она сшита. Но она тут же выложила это и собрала лайки. Это очень поверхностное отношение. Наша профессия требует скрупулезного образования в течение десятилетий. В ней невозможно достичь совершенства и сказать: «Я все могу!» Я тоже пользуюсь соцсетями, но меня упрекают в том, что я недостаточно активна в этом смысле. Но если я буду этим заниматься, я не буду успевать работать.

– Ваша одежда далека от масс-маркета. Вы делаете высокую моду?

– Чтобы я могла сказать, что я делаю высокую моду, я, по всем правилам, должна стать членом гильдии кутюрье. Только это дает право официально заниматься высокой модой. Я пока не являюсь таким человеком. Конечно, этого хочу. Но, если отбросить некоторые условности, да, изначально дом моды задумывался как магазин не масс-маркетовской одежды. В Казани у нас не представлены размерные ряды. А в шоуруме в Милане представлена коллекция, и мы ее отшиваем уже в другом месте по размерным рядам. Чисто внешне она тоже далека от масс-маркета.

В мое голове живет слово «миссия». Я хочу показать, каким красивым, уникальным может быть портновское мастерство. Это талант – создавать такие строчки, делать такие узлы, владеть такой технологией. Масс-маркет экономически не позволяет этого делать. Но когда человек приобретает платье, он не рассчитывает увидеть еще десяток людей в нем на каком-то мероприятии.

Эти изделия уникальны, они не предназначены для того, чтобы их купили все люди. Они – для определенной категории людей, которые исповедуют те же мысли, что и я. У меня, слава богу, есть такое счастье – делать то, что я хочу. Мне сложно, чтобы моя работа была подчинена жесткому регламенту, должна была вмещаться в жесткие ценовые категории.

– Как вы попали в мир высокой моды?

– Были показы в Москве – в «Манеже», «Гостином дворе», на закрытых мероприятиях, на которые и прессу-то пускают только по аккредитации. Один из показов был в Каннах – прекрасный показ, который дал невероятный толчок. Это было приглашение. Бизнес – это цифры, поэтому любое приглашение тоже тобой прорабатывается. Под лежачий камень вода не течет, и никому с утра Спилберги просто так не звонят.

Существует неделя высокой моды, а существует неделя прет-а-парте. Прет-а-парте – этой байерская кампания, где приезжают байеры и покупают тебя в том количестве, которое сочтут нужным. Это очень короткая, огромная, безумная, плодотворная работа в очень короткий срок. Неделя высокой моды – это совершенно другое мероприятие. Это как выставка достижений. Это для того, чтобы твоя потенциальная аудитория понимала вектор развития бренда. Потому как неделя высокой моды – это невероятно затратное мероприятие. И дома, которые имеют возможность содержать и ту, и другую линию, это – монстры, которые несут колоссальные издержки по содержанию этой кутюрной линии. Это как ВДНХ, после чего придут байеры и с восторгом будут покупать одежду такого бренда на неделе прет-а-парте.

На неделе высокой моды в Европе, конечно, я не выступаю.

В Москве был период, когда киноконцертный зал гостиницы «Россия» был жив и невредим, там проходили недели высокой моды. И мы туда приезжали, как космонавты летели в космос. Потому что увидеть то, что мы могли увидеть там, было невозможно нигде больше. Приезжали великие французские дома. Это были 95–97-й годы. Мы приезжали в Москву, и это было счастье. А сейчас это просто неделя высокой моды – конкретное коммерческое мероприятие, когда тебе продают какое-то время показа (а если ты не столичный человек, то еще и не самое удобное время показа), а каким будет показ, чем он запомнится, это все твое дело.

– Как вы работаете в направлении национальной татарской одежды?

– Кстати, я очень много шью платьев для никаха, потому что ко мне обращаются и считают, что я достаточно скромно и хорошо одета (смеется). Надо просто понимать технологию создания этого продукта и понимать, для какой аудитории ты это делаешь. Наверное, было бы неплохо одеть всех композиторов и певцов, поющих на татарском языке в нечто прекрасное. Но я понимаю, что это рынок, а не монополия. Я очень хочу, но понимаю, что, наверное, не смогу это сделать одна. Но я делаю это по-другому. Я беру за основу те элементы национального искусства, которые мне приятны и дороги и которые необходимо и нужно промоутировать, и надо их аккуратно вносить в ежедневную жизнь.

043575bb-27e2-486b-a368-e83e1fab6e6d

Что такое девушка, одетая с использованием современных национальных мотивов? Вот, сейчас на улице. Что вы на ней представите? Калфак? Изю? Тюбетейку? Тюбетейка – это, честно говоря, не женский головной убор. В другом контексте, где этот головной убор называется «таблетка», это не спорный вопрос, это вопрос моды. А у нас он транслируется исключительно как мужской головной убор. Если мы начнем женщин одевать в мужские головные уборы, с точки зрения моды мне как дизайнеру это прикольно и интересно, но это неправильная история, искажающая изначальные мотивы. Должно быть все по-честному.

У меня есть угги, расшитые татарскими мотивами. Я считаю угги таким же предметом гардероба, как кеды и кроссовки. Я взяла и вышила угги. Они сохранили при этом свой функционал. Их можно носить без тюбетейки, калфака, изю, без бархатного зеленого кафтана, расшитого желтым люрексом. Их можно надеть с джинсами. Они расшиты татарскими орнаментами, уникальным для татар способом декорирования. Это не их пальца высасывалось. Для этого надо иметь определенные навыки, ходить в музеи, заниматься селекцией узоров и мотивов. Взяв за основу какой-то элемент, масштабируя его, мы создаем такие вещи. Дурновкусие для меня начинается там, где заканчивается ощущение гармонии. Реплика изю – ее можно носить с футболками, толстовками, джемперами, джинсами. Это уже будет некая трансляция вашей аутентичности, этничности. На мой взгляд, это лучше, чем аляповатый Сваровски, который китайский.

– Изюминкой вашей татарской коллекции является «Баки Урманче»?

– Баки Урманче, на мой взгляд, – это наш татарский Леонардо. Человек очень многих опередил, очень многое сделал. Но среда и рынок не всегда бывают готовы к появлению таких людей. У него есть и живопись, и скульптуры, и гончарные работы. Чего у него только нет! Мне показалось любопытным сделать из него такую моду. Мы взяли за основу несколько картин.

043575bb-27e2-486b-a368-e83e1fab6e6d

Например, вдохновением для одной из работ послужила каллиграфная живопись Баки Урманче – шамаиль «Не гневайся». Очень правильный и мудрый призыв. Что в человеке сталкивается, когда в человеке зарождается волна гнева? Сталкивается хрупкое и толстое. В этом костюме по большому счету все это отображено – орнамент, напоминающий шамаиль, тонкие прозрачные капроновые материалы и грубые, как сермяжная правда, полотна – дикий необработанный лен. Баки Урманче – человек из народа. У этого проекта есть еще одно название – «Художник из медресе». Он – первый художник, получивший образование в медресе, но начал изображать человека. По канонам ислама это недопустимо.

А на другом платье есть и мох, и листочки, и деревяшки, и элементы, имитирующие траву, и пчелки, и растения. Эта ткань была специально изготовлена и напечатана для этого проекта. Платье создано по эскизам к балету Яруллина «Шурале». Он изображал веселого, добродушного, смешного персонажа, мне показалось, даже нежного Шурале, который сидел на своей полянке и держал на своем толстом, большом, абсолютно непривлекательном пальце бабочку. И в эту минуту он в моем дизайнерском мозгу ассоциировался с ботичеллиевской «Весной».

Этот проект в ноябре 2017 года выиграл грант Президента РФ, и он успешно экспонировался в восьми районах Татарстана и еще до конца ноября будет представлен там. По условиям проекта, это не должен быть большой город, это должно быть не слишком большое поселение, до которого культура просто так сама не доходит. Раньше в такие места привозили кинопередвижку. Это вещи неносибельной моды.

Но есть костюм и для масс-маркета. Фрагмент принта жакета – летящие всадники – был взят из эскизов Урманче. Изделие готово к запуску в серийное производство. В нем никакого кутюра, который был бы не возможен в массовом производстве.

– Еще один ваш проект, посвященный творчеству Александра Родченко, в этом году покорил европейские столицы?

–Я его придумала очень давно. Кто-то вынашивает сценарий восемь лет, кто-то пишет книгу пятнадцать лет. Ты этим проектом наполняешься, он обрастает подробностями. Сама идея прекрасна, но для ее ярко выраженной визуализации необходима масса подробностей, согласований даже внутри проекта. Проект был придуман для прославления Казани и Татарстана. Мы с ним пошли в мэрию и в министерство культуры. Существуют социальные группы, которые знают и любят Родченко. Но в Казани его знают мало. А это человек-бренд, который может принести городу огромную пользу, и с туристической точки зрения, и с точки зрения инвестиций. Он приехал в Казань молодым человеком, получил здесь образование и становление как художник. Он учился у Фешина. Надо сказать, приехал он к нам не из провинции, а из Санкт-Петербурга. И он получил здесь заряд бодрости и оптимизма, которые позволили ему примкнуть к группе конструктивистов в Москве. Разве этого мало? Если мы считаем своим Нуриева, то не считать своим Родченко – в корне неверно. Значит, на то время Казань была таким центром, который мог вырастить такой талант.

Publik art project "Родченко. Арт-революционер из Казани" - открытие выставки в Берлине

Publik art project «Родченко. Арт-революционер из Казани» — открытие выставки в Берлине

Никто, кроме Родченко, не был допущен к фотографированию Беломорканала. Вся история запечатлена только на его фотографиях. Его потом за это преследовали, говорили, что он работал на режим. А он просто в нечеловеческих условиях умел снимать красоту.

Мой опыт выставления этого проекта в Европе показывает, что столичный зритель к этому больше готов. В Берлине Родченко просто обожают, там весь мироуклад поставлен на соблюдении договоренностей, педантичности. Немцы нам написали письмо с просьбой продлить экспозицию. Мы смогли продлить дней на десять. Был колоссальный интерес. Казалось бы, где Родченко и где Берлин. Но Берлин с его огромной арт-историей и тягой к искусству воспринимал эту выставку невероятно остро. В 1919 году, когда образовали Веймарскую республику, туда приезжал Родченко с фотовыставкой. И уже тогда его залы были полными. Наверное, в Санкт-Петербурге, где колыбель культуры раскачивают чаще, Родченко знают и любят больше. Это досадно и говорит о том, что мы очень заклишированы, брендоориентированы. Министерство культуры РТ и мэрия Казани нас поддержали. Это некоммерческий проект. А именно паблик-арт-проект. Поэтому мы выставляемся только в тех местах, где нам площади предоставляют абсолютно безвозмездно.

Public art project "Родченко. Арт-революционер из Казани"

Public art project «Родченко. Арт-революционер из Казани»

Вообще, Татарстан – невероятно интересный регион для всего мира. Потому что тут на одной улице проживает действительно многоконфессиональное общество, пьет чай за одним столом.

Творчество Родченко, его картины и послужили первоисточником для вдохновения. Все знают «Крик Лили Брик», а можете ли вы представить, как выглядит платье на эту тему? Моей целью было показать, что творчество Родченко является мотивирующим для творцов следующих поколений. Его предчувствие, видение формы, предмета уникально. Россия вошла в мировую сокровищницу искусства только этим стилем – русский авангард, конструктивизм. Было все, а вот этого стиля не было. И его придумал Родченко. Я считаю, что мы имеем право называть его нашим. И было бы несправедливо низвести мою роль до функции дизайнера одежды в этом проекте. Я его придумала от начала и до конца.

dsc09294 dsc09395 dsc09419

Оставить комментарий