Алла Забельская (рассказ)

Перипетии

Вот и Евгений Алексеевич Началов устроился на своем жестком стуле. Друзей он в этом прибрежном городишке никогда не заводил, но знали его как редко трезвого и одинокого гуляку.

Смотри без суеты
вперед. Назад
без ужаса смотри.
Будь прям и горд,
раздроблен изнутри,
на ощупь тверд.
И. А. Бродский, «На прения с
самим …»

За окном «Корабля» — знаменитого в этих местах вонючего кабака — чинно звенел осенний дождь, проходило уже мокрое стадо овец, во главе которого бежал неопытный молодой пастух, по-волчьи выл ветер. Но как все это могло заинтересовать посетителей оного заведения, если они уже заняли излюбленные места, приступили к привычным для них делам. Кто заказывал четвертый стакан известного напитка кряду, кто играл в карты, кто спорил с собутыльником, а кто и дрался.

Вот и Евгений Алексеевич Началов устроился на своем жестком стуле. Друзей он в этом прибрежном городишке никогда не заводил, но знали его как редко трезвого и одинокого гуляку. Раньше о нем ходило множество слухов, даже легенд, прежде над ним смеялись, величав его за спиной и в глаза «художником», выделяя первые два слога, но после того, как он подался в пьяницы, проходя даже мимо отъявленных сплетниц города, он не вызывал у них никаких мыслей и чувств, разве что иногда мог расслышать сожалеющие вздохи.

На самом деле, родился и вырос он в Петербурге, в богатой, родовитой семье. В детстве charmant bébé — как ласково называла Женю мама Анна Михайловна — был разговорчивым и смышленым, имел множество товарищей, радовался играм с такими же баловнями, как он, князей и княгинь П. или Т., часто путешествовал за границей, любил животных, в особенности терьера Томку, мечтал стать таким же гениальным, как папа, сильно любил и уважал старшего брата Дмитрия – офицера *** полка. Родители очень любили сына, их забота выражалась во всём: от одевания его в щеголеватые костюмы до высококачественного образования, даваемого ему четырьмя разными гувернерами. Также маленький Началов был очарован живописью и музыкой. Каждый субботний вечер ребенка навещал monsieur Levett, учивший его азам письма пастелью, а в воскресенье глава семейства – Алексей Сергеевич – обычно приглашал знаменитых музыкантов. Иногда домашние устраивали небольшие спектакли на радость дитя.

Будучи отроком и юношей, сын подавал огромные, не меркшие, а, наоборот, с каждым днем становившиеся все более яркими надежды. К 17 годам он получил превосходное образование, свободно говорил на шести языках, его глубокие познания, как в искусствах, так и в науках впечатляли и гостей, и родителей. Он прекрасно писал пейзажи и портреты, виртуозно играл на фортепьяно, всегда способен был к острому словцу, в любом споре приводил такие аргументы, которые поставили бы впросак и профессора.

Хоть Евгений и был не по годам умен, он не мог жить без движения вперед. Юноша предпочитал чревоугодию и балам творчество, в отличие от подавляющего большинства сверстников его класса. Он нередко выезжал в окрестные села, где писал поразительной красоты пейзажи. Стены богатых хором Началовых полностью были украшены проникновенными, насыщенными эмоциями портретами всех членов семьи и нескольких колоритных слуг. Его последний учитель – Константин М. – довольно часто в кругу своих друзей называл молодого человека великим талантом, умеющим удивительно тонко чувствовать душу изображаемого персонажа и безукоризненно передавать ее на холсте. Он без доли сомненья прогнозировал ему успех, славу и закрепление его имени в мировой живописи.

– Как сказал классик, он заставит говорить о себе весь мир! – было притчей на устах М.

Вопреки стереотипам наружность Началова слыла не менее прекрасной, чем внутренний мир Евгения. Многие барышни восхищались его правильными чертами. Все в нем было обворожительно: и умные, морские, узорчатые глаза, и аристократический нос, и белоснежная, добрая улыбка, и густые каштановые волосы, и стройное тело, и ловкие движения.

Конечно, Алексей Сергеевич был светским человеком, comme il faut, но издавна решил, что сыновья его обязательно станут самостоятельными, думающими, уважаемыми, трудящимися людьми. Первенец Дмитрий уже построил блестящую карьеру и славился, как человек мудрый и нравственный. В 18** году настал черед Евгения идти в люди, пробивать себе дорогу.

– Тут и думать нечего, – не без гордости говорила Анна Михайловна на семейном совете – будет писать.

– Это верно… но не быть же ему вечно маменькиным сынком. – Рассуждал старший Началов. – Отправим-ка мы его в Москву – пусть там имя себе заслужит.

На том и порешили. Через неделю статный красавец стоял перед истертыми дверями ветхого вагончика и прощался с близкими, как полагается, со слезами и лобызаниями. Горче всех рыдала мама, вытирая с все еще румяных и молодых щек обильные ручьи. Отец, сквозь скупые, медленно скакавшие по лестнице из морщинок символы боли, по обыкновению дружелюбно наставлял юношу. Двери распахнулись, и Евгений, в последний раз обнявшись с родителями, вошел во взрослую жизнь, то бишь в поезд.

Жизнью в Москве, если говорить честно, молодой человек тяготился. Он перестал писать пейзажи, обозначая причину тем, что они не будут столь же ценны и хороши, как картины просторов окрестностей и самого родного Петербурга. Так как отец дал ему денег на первые два месяца, он не мог жить в прежнем ритме и уж тем более транжирить. Ему приходилось писать портреты на заказ. Нельзя назвать это наслаждением для него, и все же он вкладывал в творения результаты своей врожденной проницательности. Платили немного, но платили.
К концу пятого месяца ему пришлось переехать в другую, крохотную квартирку и значительно снизить уровень расходов. В следствие такой стремительной, нестабильной жизни Евгений развил умение работать быстро и качественно. Иногда за день он мог наметить более четырех эскизов и написать две картины, но если ему действительно нравились чьи-то лица и энергетика их обладателей, то трудился над ними дольше, растягивая удовольствие, и делал копии получившихся портретов.

Спустя два года, познакомившись со сливками московского общества, Евгений по их нескончаемым советам решился отправить все свое творческое богатство в дом к маститому критику Владимиру Александровичу Копьеву. Внутри него словно жило предчувствие, явная уверенность в победе. Он знал, что он лучше многих и намного. Уши его были забиты громкими, восторженными, пророчащими успех отзывами товарищей о его картинах.

– Дождались – вошел по привычке без стука отправившийся с ним в Москву покорный ему и его родителям слуга Кирила Андреич, заботливо и трепетно неся, как хрустальную вазу, толстое письмо. Именно за минуту до этого на художника нашла тень сомненья относительно обязательного фурора, но появление старика мгновенно развеяло ее.
– От кого?! – резко вскочил с шаткой тахты Началов, зная ответ и умирая от нетерпенья.

– От критика Вашего, Копьева – протягивая старой, чуть трясущейся рукой послание, ответил слуга.

В голове Евгения пронеслась мысль, что раз доставлено только письмо, то картины Владимир Александрович принял. Молодой человек залился до кончиков пальцев ног краской, не смог скрыть сиявшую на счастливом лике улыбку, сумасшедшая дрожь, предвкушавшая конец неведенью, охватила все его существо. Томясь в эйфории и ожидании, он вырвал конверт, торопливо вскрыл его плотную бумагу и с невероятным удовольствием принялся поглощать корявые слова критика. Сперва Началов не понимал, что читал, безобразно бегал по строкам и между ними, но когда Кирила Андреич прервал его своим „Ну, чего?”, он стал осознавать смысл этих каракулей. На многочисленных страницах красовались разные гадости, колкости и прочая дрянь.

„Здравствуйте, Евгений Алексеевич. После просмотра первой же Вашей работы я задался вопросами: где Вас учили? кто вас учил? и учились ли Вы?..” – иронично и внятно произносил каждую букву внутренний голос художника.
„… что, черт побери, здесь изображено?!” – едко комментировал Владимир Александрович.
„…это бездарное уродство достойно лишь мусорного ведра! На что вы надеялись, отправляя столь убогие картинки (иначе назвать не могу) мне?” — скользило из листа в лист.
Евгений судорожно пошатнулся, побелел, как платок, тело его одеревенело, и только глаза были живы… В них впервые зажегся неумолимый огонь злобы и ненависти. Он с треском упал на кровать и не вставал с нее более месяца.

Кирила Андреич в ужасе завопил, зовя на помощь. В тот же день он пригласил местного врача. Осмотрев Евгения, выписав лекарств и давши пару рекомендаций слуге, тот скрылся из виду.

Каждые три часа заботливый Кирила Андреич менял больному влажную, холодную повязку, поил травяными настоями, которые дала им в дорогу его жена – Анастасия Ивановна, самостоятельно кормил молчаливого господина. Через два дня опять позвали лекаря. Он снова второпях что-то навыдумывал и убежал. Слуга продолжил свою науку, хотя хозяину, впрочем, было все равно.

Евгений смотрел исключительно вверх. Без движений, звуков, дыхания он впился очами в отвратительный, измученный потолок. По нему ползали пауки, тараканы, прочая живность. Он весь зарос седыми нитями с черными точками в них – мертвыми мошками.

– Вот гляжу я на тебя, Женечка Алексеич, на потолок этот, и думаю: стал ты прямо, как он. Молчишь, мучаешься, грязнеешь. Пожирают тебя надоедливые букашки, да не противишься, принимаешь – частенько разговаривал с ним, специально ничего не слышащим и не видящим, Кирила Андреич. Он не мог быть равнодушным к такому горю, всегда пытался утишить его теплым, простым словом.

Так на отварах и заботе выздоровел Евгений Началов через две недели и после болезни не вставал с постели.

С того рокового дня, как к Евгению пришло 11 страниц негодования(которые, кстати говоря, давно были порваны на клочья и выброшены), Кирила Андреич уже отправил два письма домой. В первом он рассказал об оценке Копьева и о болезни Началова, во втором – о полной его поправке и неменяющемся настроении. Нужно было выслать третье. Сначала слуга сомневался, стоит ли это того, ведь после первого с Анной Михайловной, по словам Алексея Сергеевича, случился приступ, но делать было нечего.

Получив послание, отец Евгения приказал им обоим срочно возвращаться домой, без уговоров сына. Кирила Андреич сразу же принялся исполнять поручение своего хозяина. Он самостоятельно собрал вещи, одел Евгения и отправился с ним в Петербург.Спустя несколько тяжелых дорожных дней они прибыли на родину.

Увядал февраль. Матери после приезда сына стало лучше, Евгений тоже начал восстанавливать свои силы. Успех наметился не сразу, но родители твердо стояли на полном его возвращении к счастливой, привычной жизни. Дело шло медленно, но продуктивно. К концу сентября молодой человек был так же бодр, общителен и пылок, как раньше. Он посещал балы, другие светские мероприятия, заводил друзей, играл на фортепьяно и много читал. В доме царила какая-то атмосфера благополучия и радости, отражавшаяся на лицах всех его членов.

Началов понимал, что ему необходимо было натягивать на себя прежнюю улыбку, заниматься прежними делами и жить прежним устоем. Он видел, как старались его родители, как мучились и как радовались изменениям его настроения. Евгений считал своим долгом носить толстую личину и мастерки скрывать под нею всю боль и пустоту, наполнявшую его, до смерти отца и матери.

Так изобразительно и „счастливо” ему пришлось жить шесть лет – именно через столько скончались Анна Михайловна и Алексей Сергеевич. Первая – от скоротечного, безболезненного недуга, второй – от утраты. Схоронив их, Началов с еще более разодранной, глубокой раной на сердце отправился в ***, расположенный на берегу Черного моря, чтобы побыть собою, но не опозорить память благородных и удавшихся членов наполовину растворившегося, как снег в апреле, семейства. Там он звался Федором Арефьевым, существовал тихо, отшельнически и поначалу правильно: обзавелся крохотным домиком, скотом, трудился в поле, частенько рыбачил. Вскоре он устал от такой жизни, стал больше анализировать прошедшие годы, размышлял об истинном своем предназначении и ушел в долговременные, почти беспросветные запои. От вечерних походов в „Корабль” на его все же прекрасном, но уже суровом лице очерствели глаза, мутные и безнадежные. Тело его было неорганично, неловко, нетрезво, но душа и ум его жили и работали ясно, безостановочно. Он много думал о своей молодости, обидах, неправильных поступках, картинах. О том, как могла сложиться его судьба, стоило ли ему писать. Евгений не спал ночами, корчась в истязания собственного разума.

Как-то раз, пришедши на очередную пирушку в компании себя, впервые с ним кто-то сел рядом.
– Стакан, – уныло прозвучал мужской голос. Началов повернулся и увидел усталого, с разочарованной тусклостью в глазах благородного юношу, какие обычно не бывают в таких учреждениях и тем более не заказывают выпивку.
– Почему? – без лишних слов спросил Евгений.
– Не приняли, – молодой человек тихонько бросил перед ним стопку бумаг, на которых были четко, аккуратно вырисованы ноты. В голове он представил себе мелодию, обозначенную чернилами. Ему понравилось.

Юноше протянули стакан, но вдруг Началов выдернул его и одним глотком опустошил.

– Не пей! – крикнул он приказывающим тоном загадочного мудреца, уходя, и швырнул мелочь на стол.

После, вернувшись в свою ветхую, грязную холупку, Началов залез в старый, одиноко томившийся в углу, исцарапанный шкаф, достал оттуда все, уже крошащиеся пейзажи и в пьяной горячке начал раздирать их руками, зубами, чем пришлось, сопровождая сие дикое действо оглушительными и мучительными стонами. Картина была поистине жуткой и одновременно печальной. Этот увядающий, жалкий человек, когда-то мечтавший о создании чего-то великого, стремившийся к чему-то, любивший что-то, теперь уничтожал свои же грезы, талант в этой животной, противной ему самому жизни. Он умерщвлял не только рисунки, но и львиную часть себя, лучшую свою долю.

Проснувшись, на удивление свежим и ясным, в обрывках холстов, Евгений Алексеевич выполнил свои ежедневные человеческие дела и сбежал от воспоминаний на набережную.
Этим утром море было как никогда рьяным и мощным. Ожесточенные волны бились пенящимися гребнями о смольные, глянцевые валуны с неистовой силой. Они, словно широченными руками Посейдона, сражались с физическими законами, пытались опровергнуть, изменить их. Ветер выступал их соратником – сухим и не знающим пощады своим врагам. Бесчисленные темные струи боролись шумно и благородно, а над ними, в злобном и полном грозовых облаков небе, сновали крикливые чайки, создавая еще более впечатляющую, живую картину. Брызги от столкновений были настолько звонкими, что их слышали даже те немногие храбрецы-безумцы, гулявшие, но всё же с опаской на лицах, в этот непогожий день по набережной.
Ближе всех к бушующей стихии пошел Евгений Алексеевич. За все 38 лет своей насыщенной жизни он впервые видел такое сильное проявление величия природы, чудеса которой, дотоле познанные им, теперь превратились в ничто. Он не мог припомнить ни одного места, которое по великолепию своему можно было бы сравнить с этим торжественным строем волн.
Он стоял, заложив руки за спину, и созерцал буйную красоту. Началов чувствовал величие, доносимое до него от моря своим, спустя столько лет, искренно улыбающимся лицом, в которое дышал свежестью ветер, порывами уносивший его густые каштановые волосы назад. Только сейчас он смог познать всю силу естества и себя самого. Он понимал собственное могущество через могущество моря, словно шептавшего ему: «Ты Вселенная!.. Ты всевластен…»

Первое время господин в потертой, изношенной шляпе стоял в полном безмолвии и наслаждении, изучая все грани неповторимой больше в природе красоты. Он не был способен к мысли в такие важные минуты своего существования. В нем всколыхнулось то неведомое, неописуемое, что взывает нас к жизни, страданиям и счастью. В нем самом поднялся огромный буран тяги к чему-то великому и прекрасному. Он был поглощен очень редким чувством. Он ощущал вечность собственной души, всемогущество и свободу.

Когда, сам того не замечая, Евгений начал размышлять, то захотел делать всякие глупости и полезные вещи одновременно: кричать от радости, создать что-то значительное для всего человечества, искупаться в студеном море, глобально внутренне измениться, улыбаться прохожим, решить самые жгучие мировые проблемы, целовать золотой песок. Все его думы (вернее, их зачатки) смешались в один огромный, неостанавливаемый, трепещущий, без конца развиваемый поток. И, наконец, ему захотелось писать.

Началов ринулся в единственный художественный магазин этого города и после отправился домой. С парящим над серой обыденностью настроением и впервые искренней за прошедший десяток лет улыбкой он открыл комод, ласково, как бы заботясь, достал кисти, палитры, холсты, бумагу, мольберт и поспешил запечатлевать все еще негаснущую красоту моря.

Он отнес груду инструментов к самому морю, сел так близко, что листы постоянно улетали от ветра и портились от непредсказуемых волн. Евгений собирал эскизы по всему берегу, часто поднимал падавший мольберт, миллион раз промахивался от дуновений бушующей стихии, которая после унесла и его шляпу с собой. Но все эти неудачи были радостны и теплы его сердцу. Началов чувствовал себя молодым и бодрым, не знающим границ своим счастью и бытию. Что-то внутри жгло его, бесконечное и очаровательное, а потом отражалось гуашью и акварелью. Ему не хотелось возвращаться в ту жизнь кутежей и безделья, только сейчас он обрел душевную и внешнюю гармонию.

Бессонные ночи художник проводил за творениями. Он одинаково изводил всего себя на крошечные рисунки и брюлловских размеров картины. Под его кистью ничуть не меркли страсть и истинный вид природы. Каждый пейзаж был как отдельная жизнь, со своими глубиной и мудростью. Их можно рассматривать вечно и всегда открывать нечто новое, прекрасное и выразительное.

Почти каждый день — и в спокойную, и в ненастную погоду — мужчина выходил писать. С утра до вечера Евгений Алексеевич был увлечен. Это занятие не надоедало ему, но и он не становился бездарностью от изображения исключительно моря. Любая его картина не схожа с другой. Они все многогранны и уникальны, в каждую заложен особый, глубочайший смысл.
***
Так день за днем прошло 11 лет. Последнее, самое масштабное и гениальное произведение Началов создавал более двух лет. Однажды, когда погода была подходящей, он отправился к источнику своего вдохновения, дабы добавить финальные штрихи, вселить в пейзаж жизнь. Нанеся заключительные палевые мазки, он, довольный, стал собирать кисти. Вдруг его схватил приступ. Началов, не чувствуя боли, упал и скоропостижно скончался. Отлив унес его бездыханное тело в глубь моря.

Оставить комментарий